margosha_8 (margosha_8) wrote,
margosha_8
margosha_8

Блокада

Оригинал взят у olhanninen в Блокада: аутентичность понятия: детские воспоминания моей мамы - 2.2 (не только еда)
Господа! Заранее прошу прощения, что продолжаю вас мучить блокадными историями, но мне надо добить эту тему, а то я совсем очумею.

ЖИЛИЩНОЕ КУЧКОВАНИЕ
Когда не стало света, перестал работать водопровод, канализация и отопление, а соседи стали умирать от голода, то в ноябре мама с бабулей переехали из коммуналки на Большом в однокомнатную квартиру прадедушки и прабабушки на первом этаже д. 6 по Петропавловской улице.

Плиту перетащили в комнату, а маленькую кухню забили и законопатили тряпками, чтобы не уходило тепло. Ее использовали под склад дров, - всю, до потолка дровами забили. Ведь из домового подвала, где у каждого жильца была своя каморка стали красть дрова. Придешь, бывало, а замок сбит и дров нет. Так два раза было, поэтому рисковать перестали и хранили дрова дома. Тем более, что скоро сил не стало даже на улицу выйти.
Окна законопатили, крест-накрест заклеили полосками тряпок (чтобы если стекла вылетят, не сразу стало холодно) и занавесили одеялами.

Когда сожгли все дрова типа заборов и скамеек, которые можно было найти около дома, на растопку стали использовать книги, а топить мебелью. Сначала порубили всю бабулину и умерших соседей мебель с Большого, потом с Петропавловской.
Все собрания сочинений и всю мебель из обеих квартир сожгли, кроме пары стульев и качалки. От умерших соседей притащили железные кровати с сеткой и железный ящик из-под бутылок для обеденного стола, а свои, красного дерева кровати, буфеты, шкафы, столы тоже порубили на дрова.

Книг не осталось ни одной. - Это так взрослые думали. - Но мама спрятала под своим матрасом две самые свои любимые книжки - Бернетта "Маленький лорд Фонтлерой" и "Маленькие женщины" Луизы Олкотт. Еще с бабулиного детства, дореволюционные. Прадедушка после блокады, почти перед смертью, он умер в 1946 году, рассказал, что он их нашел, когда мама весной стала выходить на улицу: когда обшаривал мамину постель в поисках съестного. Но ничего тогда не сказал бабуле, они же думали, что все умрут, вот он и не хотел расстраивать внучку перед смертью - боялся, что сожгла бы их бабуля, она строгая была, порядок любила, чтобы все по-честному в семье.
Бабуля потом очень дорожила этими книжками. Оборачивала в папиросную бумагу, когда давала нам с сестрой их почитать и следила, чтобы мы не ели и не пачкали, чтобы только чистыми руками.
Еще Пушкин (не смейтесь, что он - наше все) почему-то остался последний том дореволюционного собрания сочинений, без обложки. С выдранными в начале листами.

(Когда бабуля умерла, мама разрешила нам с сестрой поделить наследство. И мы тянули из папиной шляпы бумажки. Ей достался "Лорд Фонтлерой" и битый Кузнецовский сервиз, а мне - "Маленькие женщины", частичный Пушкин (я его потом переплела) и бабулина любимая чайная чашечка. Сестре всегда везло, когда мы тянули жребий.)

В школе мама училась по учебникам, а на дом их не давали почти до конца блокады.

Прадедушка с прабабушкой и мамой, пока могли ходить, обошли все окрестные брошенные квартиры, если там замок легко открывался, - и из них книг принесли, а мебель тоже принесли и дома распилили. Так, по сусекам, все-таки запасли дров и до весны дотянули.
Но тоже - не много унесешь голодный-то, а пилить и колоть в чужих квартирах страшно было. Придет на звук пилы или топора патруль и спросит: "А что это вы в чужой квартире делаете?.." Могли и расстрелять за мародерство.

Вот так, все мои скучковались - и выжили.

Так жалко, в перестройку у нас с дачи зимой воры совсем старый черный витой стул уперли, а он раритетный был - с отметинами от пилы, на нем бабуля пилила дрова в блокаду.
А в Финляндию я привезла с дачи чугунный утюг, он стоит на полке книжного шкафа, рядом с Гегелем, - этим утюгом мои в блокаду постели гладили: тоже способ согреться.

ВСЕ ВЕЩИ ПРОДАЛИ. КТО ПОКУПАЛ?
Бандиты покупали все, что считали ценным. Мама, будучи ребенком, на барахолки, конечно, не ходила, но рассказы слушала. Все покупали вполне здоровые, сытые молодые и пожилые люди и женщины.
Мои родные все вещи, которые можно было продать, которые кто-нибудь хоть за что-нибудь брал, - продали. То есть обменяли на еду.

Сначала бабулины и прабабушкины драгоценности. Последними прадедушка продал золотые часы-луковицу с брильянтами, тяжелой золотой цепочкой, тремя крышками и дарственной надписью какого-то важного чина из дворцовой администрации. Которые мужчины носили в кармане жилета. Принес за них буханку черного хлеба. Когда из него в миску выжали воду, прадед заплакал.

Потом снесли на барахолку картины и статуэтки. Две, - школьницу с ранцем и моего любимого Наполеона со шпагой, которую пытались отломать все поколения детей нашей семьи с позапрошлого века, - никто не взял, а много раз подряд их таскать было тяжело. Поэтому остались в семье.
Продали столовое серебро и сервизы. Остались только битые, которые никто не брал.
Продали все шубы, платья, костюмы, туфли, сапожки и кофточки.
Целое постельное белье, покрывала на кровати тоже продали.

Теплую одежду типа "ватник" нашили из старых одеял и пальто: прабабушка с боем отстояла от продажи швейную машинку "Зингер". Она потом и всем оставшимся окрестным соседям из одеял и шинелей шила - тоже чем-то из еды платили. Носки, рукавицы вязала, перевязывала, надвязывала, прочные и теплые, но обязательно с какой-нибудь интересной фитюлечкой, выдумкой, рисунком - просто-тупо не могла, - было бы только из чего, а не всегда - шерсти-то не продавали, поэтому старые вещи распускали. Перешивали старые платья, брюки - в основном ушивали, конечно. Шили ватные штаны - бабуля, когда рассказывала нам с сестрой, что носили в блокаду всегда смеялась: "Такие бикини-на-ватине, ты себе и представить не можешь..."
Бывало, что многие от голода распухали, но эти уже не жильцы были и что-то пошить для себя не просили.

(Один такой прадедушкин черный (даже в чем-то элегантный, приталенный, с подставными плечами, подкладкой и военными пуговицами), хоть и выцветший от времени, ватник мой папа носил на рыбалку и по грибы вплоть до перестройки. Прочно и толково умела шить баба Дуня! Она и маму сделала модницей - такие платья ей шила из... старого чего-то. Посмотрите мамины юношеские фотографии: Вандербильдша с Элочкой нервно курят в стороне! Горжусь страшно, уж извините за хвастовство...
И для дочери своей, бабули, старалась. Только та, как в 42 года все зубы после блокады потеряла, стеснялась совсем уж модное носить. Требовала по возрасту, но - элегантное. Заказ ее выполнялся безукоризненно.
Для себя же, странно, баб Дуня шила что-то совсем старушечье, темное, редко в мелкий горошек кофточка, чаще штопала, а не новое себе "сотворяла", как она говорила ("сотворим-ка тебе платьеце")... А было ей, если она бабулю родила в 17, то... в 1946 году, когда все нормализовалось более-менее, 59 лет... Бабуля ругалась, что не то, что после войны, а почти сразу после революции прабабушка стала одеваться не как леди, а как деревенская старушка.

А у меня руки, как говорила бабуля, не тем концом вставлены - даже брюки подшить прошу подруг или отдаю швее, у самой криво-косо получается.

И еще - пару благодарственых слов в честь замечательной немецкой дореволюционной швейной машинки ЗИНГЕР. В блокаду - второй раз она честно и безотказно кормила нашу семью. Первый - сразу после революции, когда прадед с семьей бежал из Питера в деревню под Кингисеппом. И вообще эта машинка подкармливала нашу семью постоянно, пока жива была баба Дуня.
Сейчас эта машинка-пенсионерка скромно служит маме, которая ей часто пользуется, если надо подшить что, а то ей все длинное - больше 152 см она так и не выросла).

Из обуви все носили валенки с галошами зимой, кирзовые сапоги с портянками весной и осенью, а чиненые босоножки летом. Проблема была с маминой весенне-осенней обувью, кирзовых сапог детского размера не было, но прадедушка научился обувь чинить. Не сразу и не очень, но все-таки.

ПАДЕНИЯ.
Бабуля рассказывала уже взрослой маме, много после блокады, что бывали случаи, когда она бежала (гм), то есть шатаясь пыталась быстро идти, на работу или с работы, а кто-то из прохожих падал. В снег. Но к нему никто из проходящих мимо не подходил: ведь, подавая руку или пытаясь поднять упавшего, можно же было поскользнуться или упасть самому, и тогда уже не подняться. Хотя большей частью они и не просили о помощи, просто падали и все.
Если сами не вставали, потом их как-то убирали... На следующий день уже не было.

Только в 1942 году, зимой, пару дней один лежал у стены соседнего дома, по бабулиному пути на работу. Но она не видела, когда он упал. Вроде мужчина. А так - убирали.

Бабуля тоже однажды, когда воду из Карповки несла, расплескала ведро - много налила, хотела побольше набрать, поскользнулась, упала, отползла немного, сначала на карачки поднялась, потом встала и пошла потихоньку. Но оставив выроненное ведро - далеко отползла, несколько метров, а вернуться сил не было, да и разлилась по снегу вода-то, страшно снова поскользнуться - упаси Бог. Утром уже ведро исчезло.
Ведра - ценность была, ведь водопровод не работал. Очень расстраивалась.

Однажды мама пошла на горшок в коридор и от голода там упала в обморок. Со стуком. Очнулась, от прадедушкиного крика из комнаты (бабуле): "Аня, что там упало, ну-ка быстро сходи, подними, вечно ты, растяпа, все роняешь, как придешь с работы, ничего на место не ставишь толком". А мама входит и говорит виновато: "Это не ЧТО-ТО мама уронила, а это я". Потом все так смеялись, вспоминая.

ЗУБЫ, МЕСЯЧНЫЕ, ВШИ
Когда началась война моей бабушке было 37 лет. Когда закончилась - 41. Большая часть зубов у нее выпала в блокаду, а оставшиеся - сразу после. С 1946 года она на ночь клала зубной протез в стаканчик. Граненый. Она очень этого стеснялась. Ей было тогда на два года меньше, чем мне сейчас.

А у маленькой мамы - 10, 11, 12 лет - в блокаду зубы проблемно менялись и росли, шатаясь. Но зато когда выросли, ей было чем гордиться - своей совершенной ослепительной голливудской улыбкой она пленяла окружающих вплоть до 73 лет, только в прошлом году коронки (две) возникла необходимость поставить.
Может, это потому, что в блокаду мама работала в совхозе и ела много сырых овощей?
А, может, выпадение зубов и не от блокады, а просто так.

В блокаду у бабули вообще прекратились месячные. А у мамы наступили только после войны, в 16 лет.

Вшивели. Все. Лежали в постели мама, прабабушка и прадедушка. Работала только бабуля. У всех вся одежда в личинках, а в волосах, как зернышки, - гниды.
Ходили на горшок и в ведро. Выливали на улицу или во дворе-колодце, сначала в люк, а когда его занесло снегом, то рядом. Туда же выбрасывали мусор, который нельзя было сжечь. А сжигали все - ведь отопления не было.

Водопровод не работал, канализация, баня - тоже. Зимой не мылись и не стирали. Карповка (ближайшая речка) далеко. Сил у бабули хватало только воды для питья принести, а растопить снег - только чтобы иногда вымыть лицо и руки. Бабуля что-то пыталась порой стирать после работы, но редко - выходных не было, работали каждый день.

Мама очень удивляется, когда слышит, что сейчас не только в России, но и в Англии. Финляндии встречаются случаи педикулеза, особенно среди детей: "Это же надо, сколько времени их не моют, сразу-то люди никогда не вшивеют, если не заразятся от кого-то, но ведь этого "кого-то" тоже не моют, когда для этого все условия..."

Канализация заработала весной 1942 года. И частично водопровод.

Чтобы не было эпидемий, с весны в городе шел "перманентный субботник" - его отмывали. Те, кто выжил.

ДЕРЬМО
Пролежав четыре месяца зимы 1941-42 мама первый раз смогла выйти на улицу. Она встала первой: прадедушка и прабабушка еще лежали. Бабуля была на работе.

А в окно светило яркое весеннее солнце (одеяло с окна бабуля сняла, чтобы от солнца комната прогревалась).
Мама лежала одетая, в свитерах и пальто, под одеялом, но нашла на вешалке еще какое-то пальто и его тоже надела (это стремление одеться потеплее сохранится у всех них на всю жизнь). Жили они тогда на первом этаже. Держась за стенку, мама смогла дойти только до ступенек крыльца во двор-колодец.

Все стены этого внутреннего двора были залиты мочой и дерьмом, причем дерьмом с кровью.
Многие ослабевшие уже не могли горшки выносить и выливать сначала во двор, потом на лестницу, затем оставались силы выливать только в окна. Потом они умирали.

Подтеки экскрементов по стенам семиэтажного дома замерзли и переливались на солнце разными цветами. Было даже красиво.

КРОВЬ, ТРУПЫ
Мама всегда возмущается, когда в кино показывают блокадные бомбежки с кучами трупов и их частей, всюду разбросанных, а главное - кровищу.
Людей же заваливало обломками зданий. Или убивало осколками снарядов. И все же так припорашивало пылью, что и не видно.
К тому же пешеходы не рвались рассматривать, кого там завалило, разорвало и где что валяется, а шли домой максимально быстро. Детям тоже особенно смотреть не давали, да и желания такого не возникало.
Несколько раз мама видела, что кто-то или что-то на улице валяется, но не подходила близко, бабуля тащила ее за руку. Может, там был рукав или пальто, а не рука или человек.
А зимой 1941-42 года так все ослабели, что на улицу не выходили вообще, даже в бомбоубежище соседнее. Лежали дома.

С самого начала войны бабуля после работы по ночам дежурила на крыше. В эти дни приходила поздно, когда все уже спали и сама валилась, едва раздевшись. Только однажды она пришла из ПВО в залитой кровью беличьей шубке. Мама проснулась, потому что бабуля вместе с прабабушкой пытались как-то шубку отмыть.
Когда бабуля с товарками гасили зажигательные бомбы, то двух ее коллег ранило (после войны она сказала маме, что их разорвало) и она помогала их переносить вниз.

Беличью шубку от крови благополучно отмыли и вскорости продали, вернее поменяли на хлеб, а прабабушка сшила бабуле очень теплый, но все-таки тяжелый ватник из старого ватного одеяла.

БАРЖА С ПАНАМКАМИ
Где-то с сентября 1941 года люди стали отправлять детей в эвакуацию, многие сами эвакуировались вместе с детьми. Но так получилось, что бабушка долго не могла решиться уехать (это же оставить ВСЕ на разграбление), а позже, уехать всем вместе - прадедушке, прабабушке, бабушке и маме - было невозможно. А престарелых родителей бубуля оставить не могла, к тому же выяснилось, что ее саму из Военно-медицинской академии, где она работала каллиграфом (писала всякие учебные пособия, плакаты), не отпускают. А когда Академия эвакуировалась сама, то бабулю уже не взяли...

Как отправить неизвестно куда одну десятилетнюю маму? (Бабулин старший сын уже был на фронте, родственников нигде нет). Но все-таки бабушка решилась, да и все сотрудники и соседи уговаривали воспользоваться возможностью - ведь уже начался голод.

Ясным осенним утром, проплакав всю ночь, она упаковала мамины вещи в картонный чемоданчик, и они поехали на пристань. Мама точно не помнит, где это было, единственное ее воспоминание, что шли и ехали долго и она очень вспотела в теплый солнечный день, ни облачка, в зимнем пальто. На пристани грузили детей в баржу, которую вел небольшой пароходик. Родители прощались с детьми, а многие ехали с ними.

Но бабушка в последний момент передумала, заплакала, и они повернули обратно. Пароходик повез баржу, а мама с бабушкой пошли домой. Прошли всего ничего, а тут - воздушный налет, завыла сирена. Куда-то они бежали, где-то в каких-то складах и ящиках прятались. А когда бомбежка закончилась, все затихло, подошли к реке и увидели, что по воде плывут панамки. (Тогда принято было детям на голову одевать белые панамки). Много белых панамок на воде. И больше ничего. И люди плачут.

СТРАХ БОМБЕЖЕК
У мамы он начался не сразу. Бомбили, мама с родными бежали в бомбоубежище, сидели там, возвращались домой. Сначала было даже интересно и нисколечки не страшно, хоть и видела потом разрушенные дома.
А когда всерьез начался голод, вот тогда стало страшно до ужаса. Октябрь где-то 1941 года особенно был с этой точки зрения кошмарен. Бомбили так часто, что мама с бабулей не успевали добежать до бомбоубежища, особенно ночью. Спали одетые, под одеялом и в пальто. Много ночей не могли заснуть вообще, переговаривались, готовились.

Около их дома упало три бомбы. Там же рядом был военный завод "Радист", вот ракетчики-шпионы и наводили.

Родные решили, что, когда нет времени добежать до бомбоубежища, самое безопасное место рядом с шахтой лифта, там и сидели во время ночных бомбардировок, сжавшись и обнявшись.

И однажды у мамы как что-то прорвалось внутри. Ей стало так страшно, так страшно. Она вцепилась в бабулину голову ногтями, пригибала ее к полу и кричала: "Смерть, смерть, мама, смерть!!!" Только эти два слова (причем, что такое смерть, говорит, тогда не знала, но понимала, что этим словом выражается самое страшное - вероятно, поэтому). И долго не могла отойти, все задыхалась и кричала иногда снова, даже после налета, вдруг, но без слез.

Потом так с мамой случалось во время налетов много раз, бабуля даже думала, что мама сошла с ума. А затем прошло. От голодной слабости, наверное. Стало все равно. И с декабря 1941 года в бомбоубежище они не ходили, и даже к лифту.

УЧЕБА В БОМБОУБЕЖИЩЕ
Мама пошла в школу 1 сентября 1939 года, в день начала Второй Мировой войны. Ей было 7 лет, а 26 октября исполнилось 8. К началу Великой Отечественной войны она закончила 2-ой класс.
В 1941-42 учебном году в школу не ходили. Но где-то к началу октября неэвакуированных детей распределили по окрестным бомбоубежищам и подвалам, где они группами по несколько человек бесплатно учились с окрестными же учительницами (сначала вроде родители просили, а потом уже организованно), которым за это полагался дополнительный паек. Чтобы дети не забыли грамоте. Мама ходила в соседний подвал - дети там были разного возраста, поэтому немножко писали, считали, но в основном вместо уроков по очереди читали вслух "Хижину дяди Тома". Через пару месяцев в соседний дом попала бомба и мамин "школьный" подвал затопило.
Но это неважно, так как все равно мама с конца декабря четыре месяца подряд лежала, не вставая, в постели. Потому что ослабела. Ее дедушка и бабушка тоже. Только ее мама, моя бабуля, ходила на работу. А летом 1942 дедушка пошел на завод, а бабушка на фабрику. Что-то они там для фронта делали, но рабочий паек получали. А зимой 1942 года они еще не могли никуда ходить. Тоже ослабли.

Те дети и родители, кто выжил, насчет занятий стали сами узнавать, а потом уже учителя ходили по квартирам и собирали тех детей, кто выжил в конце апреля, в мае.

А регулярные школьные занятия начались в сентябре 1942 года, но уже всех детей распределили по другим школам, а не по тем, где они учились раньше. Мама пошла в свою школу, но в классах были уже другие дети, из соседних школ. Поэтому мама не обратила внимания, кто из знакомых детей погиб, а кто уехал в эвакуацию - как-то не до того было: новый класс, новые друзья. Потом, конечно, умирали одноклассники, да. Но меньше, чем зимой 1941-42. Ее лучшую подружку ранило осколком в ноги и она осталась инвалидом и в школу ходить перестала. А красивая девочка была, все завидовали - такая у нее длинная и густая пшеничная коса была.

Про то, как мама по дороге в "школьный" подвал, где дети учились осенью 1941 года, нашла мертвого новорожденного ребенка в подворотне я уже писала здесь.

Все школьные годы мама училась в одной и той же 47-ой школе на улице Плуталова. Школа была рядом с домом и мама считает, что это испортило ее характер - теперь она все время опаздывает. Ведь в детстве она выскакивала из дома буквально за одну минуту до начала занятий.

А в 1944 году в СССР ввели раздельное обучение, и она стала школой для девочек. Дети очень переживали, что приходится расставаться. И все равно продолжали дружить и встречаться. Хотя это уже было не то.

ЗАМЕЧАНИЯ В ДНЕВНИКЕ
Мама в школе всегда была отличницей. Но вот примерное поведение... ей натягивали, и за это стыдили. Потому что весь дневник у нее с начала регулярной учебы, то есть с сентября 1943 года, пестрел красным - замечаниями типа: "На уроке немецкого читала русскую книгу".
А что было делать, если дома всю прадедушкину библиотеку сожгли? На дом библиотечные книги давать стали лишь в конце блокады. И только под родительскую ответственность. Да и скучно на уроке, если все знаешь (как я ее понимала - но только в отношении гуманитарных предметов, а она у меня химиком выросла).

Мама вспоминает, что частенько сидит она дома, читает библиотечную книгу, а бабуля ей: "Ну, что ты все глаза портишь? Спела бы нам что". И мама пела. Что-нибудь задорное. Или из оперетт. Голосок у нее был слабенький, но приятный. Зато слух - абсолютный. Потом подхватывала бабуля. Присоединялись прадедушка и прабабушка.

Долго пели, - сколько могли. Ведь радио тоже отключили и запретили в начале войны. А хочется музыки... (На фортепиано мама так и не выучилась, ведь его тоже в начале блокады сожгли, а потом не до того было - нужно было в университет поступать, время для эффективного обучения прошло, да и места в коммуналке не было.)
Чтобы что-то узнать о том, что где-то творится, люди стояли у репродукторов на улице. Летом, конечно. В нерабочее время.

ТИМУРОВСКОЕ ДВИЖЕНИЕ ДЕТЕЙ
С 1943 года с детьми много занимались при школах. Было развито тимуровское движение: навещали стариков, больных, носили им выделяемые дрова (вообще-то в первую блокадную зиму сломали все изгороди, заборы, скамейки, киоски, - все, что можно было сжечь. А потом дрова уже выделяли от государства).

На улицах дети с учительницами собирали кирпичи в кучи - и разбирали завалы, и, одновременно, готовились к уличным боям (так говорили учителя). Разбирали завалы на дорогах, очищали трамвайные пути. Летом 1942 года пошли трамваи.

Старших школьников сразу организовали на огороды, еще весной 1942 года, а младшие к ним присоединились немножко позже - летом, осенью. С весны до осени 1943 года работали на огородах совхоза "Красная Заря" - рядом с Комендантским аэродромом - уже все дети. Жили в бараках, ели сначала паек, а потом к пайку немного из того, что собрали - вареные овощи, овощные супы.

Огороды тоже бомбили. Когда начинался налет, то по крику учителя снимали панамки и ложились лицом в землю. Но иногда подсматривали, ведь самолеты летали так близко, что даже лицо летчиков было видно - шлем и очки.

В свободное время дети давали концерты для раненых - песни пели, стихи читали, а потом писали письма под диктовку тех, кто не мог - раненым в руки или без рук, их родным. Лучше всего было у моряков - там кормили борщом, пусть и жиденьким. Все всегда радовались и кричали "ура!", когда учителя говорили, что сегодня пойдем к морякам.

А поздней осенью и ранней весной дети ходили строем по улицам и пели песни, пока не уставали. Чтобы жителям и им самим было веселей.

КИНО. РОСТКИ ДИССИДЕНТСТВА
Когда начался голод в октябре 1941, мама, пока могла ходить, часто ходила в кино. В кинотеатре стояла страшная холодина. В ноябре она там даже отморозила ноги и бабуля ее ругала, что вместо того, чтобы идти домой она досмотрела фильм до конца и вот теперь лежит. Ноги спасли, но мама так и лежала четыре месяца. Она не простудилась, только ослабела.

Ходила мама с друзьями в кинотеатр "Хроника" (потом он назывался "Свет", а теперь вроде там какое-то заведение), на Большом проспекте Петроградской стороны.

Однажды перед фильмом "Боксеры" (там были слова - "сидели два медведя на ветке золотой") давали довоенную хронику. Там был где-то какой-то военный парад, смотр или учения и Ворошилов на коне говорил, что ни пяди нашей советской земли врагу не отдадим. Мама смотрела и думала: "Вот, говорили, ни пяди не отдадим, а я тут сижу голодная и так мерзну, а вокруг Ленинграда немцы и бомбят, а говорили, не отдадим..."
Так мама впервые почувствовала себя диссиденткой, потому что догадалась, что говорить об этой мысли нельзя никому.

ЗАПИСКА: "Мама, у нас вылетели стекла, я завесила одеялами, ешь коврижку, а я пошла в кино. Верочка"

1943 г., начало января. Стекла вылетели потому, что соседний дом обрушился от попадания бомбы. Коврижку дали в школе, нечто запеченное из серого хлеба. Половину мама честно оставила горячо любимой бабуле. Почти половину.

Update: ПРО СОЖЖЕННЫЕ КНИГИ - МРАЧНОЕ И НЕПОНЯНОЕ
Да, тут уж пусть психологи разбираются. Мне непосильно.

Когда я спрашивала бабулю - зачем же библиотеку-то всю-всю сожгли, - ведь мало же от книг тепла, а на растопку вовсе не так много нужно? Она как-то сжимала губы в ниточку, глаза делались упрямыми, злыми и безжалостными, подбородки тряслись, и отвечала: "А потому что. А нечего. И вообще - ты не понимаешь: жизнь другая стала, не было ее вовсе, если уж все, то - ВСЕ! И нечего тут, раз не пережили, не дай Бог, тьфу-тьфу-тьфу!"

В воспоминаниях других людей я читала прямо противоположное: типа люди голодали-умирали, зажав в руках любимые произведения, что - что, а библиотеку не трогали.

Мои посты про блокаду:

1. Блокада: аутентичность понятия: детские воспоминания моей мамы - 2.3 (разведчики, шпионы, пленные)
2. Блокада: аутентичность понятия: детские воспоминания моей мамы - 2.2 (не только еда)
3. Блокада: аутентичность понятия: детские воспоминания моей мамы - 2.1 (еда)
4. Блокада: аутентичность понятия: документы из семейного архива - 1
5. Дама с собачкой по-блокадному
6. Мои сексуальные университеты-4: племя младое
Subscribe

  • От Мишукова - к тягостным размышлениям

    Есть такой артист, зовут его Владимир Мишуков. Очень интересная личность. Он сначала отучился на актера, потом на какое-то время ушел из профессии и…

  • Тихой сапой

    Ползком обрабатываю питерские фотки. Их не так уж и много (ага, ага), но что-то я подрастеряла способность фигачить, как комбайн. То работать надо,…

  • Ленивый день

    Поговорить по телефону, вынести мусор, посмотреть на машину, стоящую на льду, как на постаменте, и лечь на диван смотреть кино. Пожалуй, вот и все…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments